Бегун Иосиф Зиселевич

"Краткий курс"  жизни и борьбы еврейского активиста в СССР.

Родился летом 1932 года в Москве в семье рабочего. Родители из еврейского местечка под Минском незадолго до этого переехали в Москву. Жили трудно в московской коммуналке. Мать работала инструментальщицей на автозаводе ЗИС, отец – до революции  - ешиботник, подрабатывал на подсобных работах. Среда, где мы жили – пролетарии, заводские рабочие, так что уже в ранние детские годы я был знаком с антисемитизмом. 

Хотя я любил учиться, после семилетки пошел в техникум (50-рублевая стипендия  была важным подспорьем в семье). В 1951 году, получив звание техника-самолетостроителя, почти полгода был без работы (по "5 пункту", личный опыт  "черных лет сталинизма"). Работал до 1956 года в КБ, где проектировали вертолеты, одновременно изучал радиотехнику на заочном факультете МЭИ.  С 1957 г. по 1969  работал в одном из московских НИИ радиоэлектроники. К своим 35 годам получил звание и должность ст. научного сотрудника, предварительно защитив кандидатскую  диссертацию. Но уже через пару лет, под влиянием еврейских чувств, резко усилившихся после войны 1967 года, ушел из секретного НИИ на "мирную" работу - преподавать математику в с/х институте. Это был мой первый шаг на пути к Израилю. В 1971 подал документы в ОВИР с заявлением о выезде. Началась жизнь отказника.

Свою сионистскую биографию датирую несколькими годами раньше. В середине 60-х начал брать уроки иврита у одного пожилого еврея, а с подачей документов в ОВИР начал сам преподавать язык частным образом.

Общий срок отказа - 17 лет (1971 - 1988) был наполнен интенсивной, легальной и полулегальной еврейской  деятельностью, которая перемежалась арестами, судами, годами заключения. Был арестован и осужден 3 раза, общий срок пребывания в заключении - 8 лет.

С начала 1970-х принимал активное участие в деятельности по легализации  иврита и возрождения еврейской культуры. Деятельность эта заключалась (говоря языком Уголовного  Кодекса тех времен) в "изготовлении, распространении  и хранении антисоветских материалов", другими словами, литературы по еврейской культуре – книг и любой другой информации по истории еврейского народа, его языка, литературы, духовном наследии, сионистском движении. Тогда все этот входило в понятие "сионистской", т.е. "антисоветской", враждебной советскому народу, деятельности. В то время я активно занимался составлением коллективных писем, памфлетов, статей для самиздатских журналов. Признаюсь, что эти годы были для меня временем большого душевного подъема, я глубоко осознавал свою причастность к справедливому движению за права советских евреев, которых политика советской власти обрекала на неизбежную ассимиляцию.

На протяжении этих лет (до первого ареста в 1977 г.) я много раз подвергался непродолжительным, на 10–15 суток, арестам, как следствие различных акций, проводимых отказниками. Власти практиковали также бессудные, "превентивные" аресты еврейских активистов. Некоторые из них получили шумную огласку. Так, в мае 1972 года, во время  10-дневного визита в Москву президента США Р. Никсона, несколько человек были арестованы и посажены в подмосковные тюрьмы на все время визита высокого гостя. Без каких-либо объяснений, на всякий случай! Вместе с двумя учеными - физиком В. Польским и историком  Б. Орловым  я провел эти 10 дней в камере Коломенской тюрьмы. 

В 1976 году московские активисты, к которым присоединились коллеги-отказники из Ленинграда, Тбилиси, Киева и др. городов, решили провести симпозиум по вопросу состояния еврейской культуры в СССР. Подготовка проводилась совершенно открыто, в официальные инстанции были направлены приглашения принять участие. В числе десятков подготовленных докладов был и мой - о роли национальной культуры в существовании национальных меньшинств. Результат всей этой деятельности можно было предугадать, хотя мы до конца надеялись, что власти постесняются принимать жесткие меры против открытого, неполитического культурного начинания. Не "постеснялись"! 

21 декабря 1976 года, в день, назначенный для открытия 4-дневного симпозиума, его наиболее активные участники были задержаны. Иногородних снимали с поездов, а 17 московских организаторов держали несколько дней под домашним арестом. Симпозиум по еврейской культуре был сорван. Этой заключительной акции КГБ предшествовали многочисленные обыски с тотальной конфискацией всех материалов по еврейской культуре.

Спустя 2 месяца, 3 марта 1977 года я был арестован по обвинению в "ведении паразитического образа жизни". Это имело свою историю. Отказников, как известно, лишали всех условий профессиональной работы, превращая в вынужденных "тунеядцев". Пытаясь добиться легализации преподавания иврита, я настаивал на том, что  частные уроки иврита являются законной формой "общественно-полезного труда". Но в СССР того времени правили не законы, но люди. Надо сказать, что начало 1977 года ознаменовалось эскалацией преследований инакомыслящих и правозащитников. В феврале были арестованы руководители Хельсинской группы Ю. Орлов и А. Гинзбург, в марте по обвинению в "государственной измене" был арестован отказник Н. Щаранский.  Все они получили большие сроки заключения. На фоне этих устрашающих репрессий мой  арест и приговор суда к 2 годам ссылки не привлек большого внимания, хотя в зарубежной еврейской прессе этой акции КГБ была дана адекватная оценка расправы за преподавание иврита.

Гулаговское начальство определило местом отбывания ссылки  Магаданскую область, и я отправился в свое "нежелательное путешествие" из Москвы на Колыму в этапном поезде в большой кампании уголовных элементов. На этом пути побывал в пересыльных тюрьмах во многих городах вдоль Транссибирской  магистрали. Это заняло два  с лишним месяца. Из магаданской тюрьмы двое суток меня везли по знаменитому колымскому тракту 650 км до отдаленного прииска Буркандья, где мне осталось отбывать ссылку из 2-летнего срока  только 5,5 месяцев (!) Как видно недорого стоило в то время перевозка зека на дальние расстояния...

По отбытии этого времени был "освобожден". Кавычки здесь существенны, это было освобождение по-советски, когда бывшему заключенному не разрешили проживать в его родном городе, в семье с двумя несовершеннолетними  детьми (не лишне  заметить, что бывшим уголовникам в подобных ситуациях давалась московская прописка). Разумеется, я протестовал, давал интервью иностранным корреспондентам о надругательстве над элементарным правом человека жить в своем доме, своей семье. Через 4 месяца после освобождения я был вновь арестован по обвинению в "нарушении паспортного режима" (прописка). По существу это была откровенная месть со стороны КГБ.

На втором суде я был приговорен к 3 годам ссылки и вновь этапом по тому же маршруту доставлен в тот же район Колымы. Мой ссыльный срок в этот раз составил более двух лет. Пришлось более обстоятельно обживаться. Не без труда я добился права жить в районном центре Сусуман, 650 км от Магадана. Отбывал трудовую повинность электромонтером на местном ремонтном заводе и… продолжал свою "антисоветскую активность" в виде критических статей о положении еврейской культуры в СССР. Эти письма разными путями добирались до Москвы, где становились материалами Самиздата.

Покинул я Колымский край в августе 1980 года и вернулся проживать на "101 км." под Москвой (пос. Струнино Владимирской обл.). Как известно, в это время существенно ухудшилась ситуация с диссидентами и правозащитниками (в частности, был отправлен в горьковскую ссылку А.Д. Сахаров, усилились репрессии против еврейских активистов).

Я пробыл на свободе на этот раз чуть больше двух лет, меня арестовали в 3-ий раз в ноябре 1982 года. Возможно, если бы я прекратил всю свою деятельность, ареста можно было бы избежать. Но, видимо, такой образ жизни был не в моем характере, я продолжал "изготовлять и распространять" материалы по еврейской национальной культуре – в то время весьма опасные, "подрывающие" сами основы советской системы. Так и было записано в обвинительном заключении (а затем и в приговоре суда) по моему делу, фрагмент из которого следует ниже:

"...проживая в городе Москве, Бегун И.З. в апреле-мае 1974 года в целях подрыва и ослабления Советской власти подготовил открытое письмо, адресованное еврейской организации "Бнай-Брит" (США), в котором, стремясь скомпрометировать демократическую сущность Советского государства, его национальную политику, подорвать доверие к нему на международной арене, возбудить и разжечь ненависть к советскому народу, клеветнически утверждает, что в СССР якобы на протяжении его существования проводилась целенаправленная политика "нагнетания страха" на евреев, политика "подавления еврейской национальной культуры"...

В декабре 1976 года Бегун И. З., проживая в городе Москве, изготовил и распространил в целях использования во враждебной пропаганде обращение, адресованное "К евреям и неевреям, ко всем, кому дороги права человека", в котором, выступая от имени т. н. "оргкомитета симпозиума по проблемам еврейской культуры", извращает национальную политику СССР, высказывает измышления о советской действительности, подстрекает международную общественность к вмешательству во внутренние дела Советского Союза под предлогом защиты еврейской культуры, в отношении которой будто бы проводится политика "национально-культурного геноцида"...

В июне 1978 года Бегун И. З., преследуя цель подрыва и ослабления Советской власти, подготовил т.н. "Последнее слово...", в котором, оправдывая совершенное им преступление, извращает политику советского государства в области национальных отношений, возводит злостные измышления на социалистическую демократию, советскую действительность, порочит административные и судебные органы, действия которых, по его словам, якобы "заставляют вспомнить о произволе крепостников-помещиков, о бесчеловечных законах гитлеровского рейха…".

Находясь в ссылке в городе Сусумане Магаданской области, Бегун И. З. в тех же целях в 1980 году изготовил и размножил текст под названием "Кто тунеядец?", в котором возводится клевета на советский государственный и общественный строй, компрометируется социалистическая демократия, сущность Советского государства, порочится деятельность правоохранительных органов, клеветнически утверждается, что законодательство о тунеядстве выступает якобы в СССР "в качестве орудия борьбы с инакомыслием..".

И т.д. и т.п. на 40 стр.  Следствие по статье 70 УК РСФСР, ч.1 ("Изготовление,  хранение... материалов клеветнического содержания, в целях подрыва и ослабления советской власти...", максимальное наказание - 7 лет лагерей и 5 лет ссылки) длилось целый год, в то время как я был заключенным Владимирской тюрьмы. Целая бригада следователей была занята тем, что почти каждый день вела допросы обвиняемого, допрашивала свидетелей (более 50 чел.),  проводила экспертизу изъятых по делу материалов (более 500 наименований). Было очевидно, что в намерения властей входило проведение громкого антиеврейского процесса, на котором главным орудием подрывной деятельности против социалистического государства должна была стать еврейская культура. Проходили аресты и суды преподавателей иврита и активистов еврейской культурного движения, и общая ситуация начинала напоминать времена репрессий последних лет сталинизма. Из приговора (13 октября 1983 г.):

"Руководствуясь установками зарубежных сионистских центров и проживающих на Западе антисоветски настроенных лиц, направленных на разложение социалистического строя изнутри, Бегун в силу своего враждебного отношения к Советской власти, в целях ее подрыва и ослабления, опираясь на антиобщественные элементы, под видом распространения языка иврит, "приобщения" евреев к "национальной культуре", "борьбы за права еврейского народа" на протяжении 1974-1982 гг. изготовлял, хранил и распространял антисоветскую литературу в виде открытых писем, "обращений", "заявлений", "докладов" а также другие материалы, содержащие клеветнические измышления, порочащие советский государственный и общественный строй. ...Кроме того, действуя в угоду реакционным кругам капиталистических стран и зарубежным сионистским центрам, Бегун в целях подрыва и ослабления идейно-политического единства советского общества, нанесения ущерба интересам СССР на международной арене дискредитации его внутренней и внешней политики, путем устных бесед, а также распространения сионистской литературы, информационных и пропагандистских материалов, разжигал и возбуждал националистические и эмиграционные настроения среди советских граждан еврейской национальности....".

Приговор Владимирского областного суда "на всю катушку" гласил: 7 лет ИТЛ строгого режима с последующей ссылкой на 5 лет. Суд был, в буквальном смысле слова закрытым, и проходил в помещении  Клуба милиции, расположенного в одном из тюремных зданий. В небольшой комнате кроме судей и охраны было человек 15 "публики", ни один из близких мне людей в этот "зал суда" допущен не был. В знак протеста я отказался принимать какое либо участие в этом судилище. После оглашения приговора я пробыл во Владимирке почти 4 месяца, за это время начальство не ограничивало себя суровым обращеним со строптивым зеком: дважды меня бросали на 15 суток в ледяные карцеры.

В феврале 1984 года я был доставлен для отбывания наказания в Пермскую область, где располагался куст лагерей для политзаключенных. Среди их обитателей были широко известные диссиденты и правозащитники, такие как А. Марченко, Ю. Орлов, Г. Якунин, Н. Щаранский и многие другие. Все обязаны были работать, я в частности, был приставлен к токарному станку, норма выработки на котором была столь высока, что о ее выполнении не могло быть и речи. "Невыполнение нормы" было идеальным поводом для наказаний (лишения свиданий, ларька, карцер и т.п.), к чему лагерное начальство постоянно прибегало. 

Но и такая благополучная, по тем понятиям, лагерная жизнь предназначалась не для меня. Ибо даже к нам в лагерь просачивались сведения, что на Западе в связи с моим делом поднят "большой шум". Этим, видимо, можно объяснить, что лагерное начальство предпочло "спрятать" меня в ПКТ (помещение камерного типа – лагерная тюрьма). После 6 месяцев пребывания в ПКТ (большую часть времени в одиночке, с уменьшенной нормой питания) меня перебросили в самую строгую из пермских политзон – 36-ую зону. В этой зоне, которую зеки не без основания называли "карательной", меня также долго не задержали. По решению Чусовского народного суда  меня приговорили перевести на тюремный режим (за нарушение правил лагерного содержания), и уже в мае 1985 года я начал отбывать 3-летний тюремный срок в Чистопольской тюрьме.

Во время короткого пребывания в 36 зоне был один эпизод, о котором следует упомянуть. В один из дней апреля 1985 года по ЦТ показывали пропагандистский фильм "Война ЦРУ против Страны Советов", главным сюжетом которого было разоблачение "пятой колонны" в СССР,  как постановщики называли диссидентов, среди которых были и академик А.Д. Сахаров, и А.И. Солженицын, и много других известных и менее известных "врагов народа". Неожиданно в фильме оказался сюжет и обо мне, снятый во Владимирской тюрьме. Ранее я ничего не знал об этой съемке, ее проводили скрытой камерой после суда и объявления приговора. На кадрах я был снят беседующим с невидимым собеседником, который задает мне вопросы обо мне и моем деле. Например: "У Вас была хорошая профессия и научная работа, почему Вы все это бросили?", или "за что Вас наградили иерусалимской медалью?". Очень тронуло меня, когда после просмотра фильма многие из коллег-зеков подходили ко мне и жали руку в знак одобрения того, как я отвечал на вопросы моих тюремных собеседников.

Вряд ли постановщики этого фильма, да и сами их заказчики, знали, что их фильму не суждена долгая жизнь. То же относится к моим следователям и судьям, осудившим меня на 12-летний срок (один из следователей, молодой, явно образованный гебист, предлагая мне свободу в обмен на то, чтобы я рассказал перед телекамерой об "антисоветской деятельности сионистов", прибегал и к такому приему: "12 лет – большой срок, а Вы уже не молоды, можете и не выйти из лагеря...").

Вышел! И гораздо раньше запланированного ими срока. (Здесь следует сказать доброе слово в адрес архитектора перестройки - генсека Горбачева). Мой тюремно-лагерный срок, начатый 6 ноября 1982 года арестом в Ленинграде, завершился менее чем через 4,5 года: 20 февраля 1987 года двери чистопольской тюрьмы открылись передо мною. Полной грудью я вдохнул морозный воздух свободы.

Начался необычный, я называю его "последний-первый", год моей советской жизни. Последний - в отказе, первый - на свободе. Начать с того, что меня без труда прописали в Москве (по сравнению с предыдущими случаями). Год начался с незабываемой встречи на Казанском вокзале Москвы, где собралось на менее сотни друзей и товарищей по общему делу. Меня подняли на плечи и так, с пением "Хатиквы", несли по платформе. Эту встречу транслировали ведущие телеканалы мира (советские СМИ участия не принимали). На платформе же я дал свои первые интервью, где выразил надежду, что перестройка принесет евреям реализацию их национальных  прав.

Для этого предстояло еще пройти немалый путь. В том, первом году свободы, за еврейскую активность уже не сажали, но ей отнюдь не способствовали. Первую публичную еврейскую библиотеку нам пришлось открывать на частной квартире (сентябрь 1987), то же произошло и с первым еврейским музеем (январь 1988). В том же году были проведены два многолюдных митинга в памятные даты Холокоста.

Тогда же активизировалась борьба за выезд в Израиль, которая была почти полностью подавлена в предыдущие годы 1980-х. В сентябре 1987 г., очевидно под давлением извне, власти выдали разрешения на выезд группе активистов с большим стажем отказа. Я был в их числе. От меня требовали выехать из страны в течении максимум 14 дней, но как раз в это время я был максимально занят организацией культурного возрождения, и не спешил подчиниться произвольному требованию ОВИРа. В своем желании избавиться от меня власти допустили недостойный прием. Ведущий популярной ТВ программы "Позиция" Г. Боровик прибег к заведомой и откровенной лжи, рассказывая миллионам телезрителей о том, что "некто И. Бегун", осужденный ранее "за антисоветскую деятельность", которого "советская власть простила и отпустила на свободу", а сейчас дала ему разрешение уехать за границу, не уезжает, т.к. "зарубежные сионистские центры" приказали ему "остаться в СССР и мешать нашей перестройке". Правда же была в том, что мне почти каждый день звонили из Израиля: "тебя ждут, приготовлен красный ковер, будут члены правительства" - в таких выражениях меня убеждали приехать  как можно скорее...

Прошли и эти последние 6 месяцев, отпущенные законом для получающих выездную визу, и 18 января 1988 года я с семьей вылетел в Израиль через Бухарест (прямых рейсов тогда из Москвы не было). В свои 56 лет я начинал новую, столь давно желанную, хотя и почти совершенно неизвестную для меня жизнь.